Перейти на главную страницу
Поиск по сайту

Стихи о петре первом

Стихи о Санкт-Петербурге Ленинграде, Петрограде Стихи о Санкт-Петербурге Ленинграде, Петрограде Анна Ахматова - Стихи о Петербурге Вновь Исакий в облаченье Из литого серебра. Стынет в грозном нетерпенье Конь Великого Петра. Ветер душный и суровый С черных труб сметает гарь. Что мне долгие года! Ведь под аркой на Галерной Наши тени навсегда. Сквозь опущенные веки Вижу, вижу, ты со мной, И в руке твоей навеки Нераскрытый веер. Оттого, что стали рядом Мы в блаженный миг чудес, В миг, когда на Летним Садом Месяц розовый воскрес, - Мне не надо ожиданий У постылого окна И томительных свиданий. Ты свободен, я свободна, Завтра лучше, чем вчера, - Над Невою темноводной, Под улыбкою холодной Императора Петра. Подняв волну, проходит пароход. О, есть ли что на свете мне знакомей, Чем шпилей блеск и отблеск этих вод! Как щелочка, чернеет переулок. Садятся воробьи на провода. У наизусть затверженных прогулок Соленый привкус — тоже не беда. Мне иссохшую черную руку Как за помощью тянет. А земля под ногой гудела, И такая звезда глядела, В мой еще не брошенный дом, И ждала условного звука: Это где-то там, у Тобрука, Это где-то здесь за углом. Ты не первый и не последний Темный слушатель светлых бредней, Мне какую готовишь месть? Ты не выпьешь, только пригубишь Эту горечь из самой глуби - Это вечной разлуки весть. Положи мне руку на темя, Пусть теперь остановится время На тобою данных часах. Нас несчастие не минует, И кукушка не закукует В опаленных наших лесах. А не ставший моей могилой, Ты, гранитный, кромешный, милый, Побледнел, помертвел, затих. Разлучение наше мнимо: Я с тобою неразлучима, Тень моя на стенах твоих, Отраженье мое в каналах, Звук шагов в Эрмитажных залах, И на гулких сводах мостов - И на старом Волковом Поле, Где могу я рыдать на воле В чаще новых твоих крестов. О, как он велик был! Как сеткой конвульсий Покрылись железные щеки, Когда на Петровы глаза навернулись, Слезя их, заливы в осоке! И к горлу балтийские волны, как комья Тоски, подкатили; когда им Забвенье владело; когда он знакомил С империей царство, край - с краем. Нет времени у вдохновенья. Болото, Земля ли, иль море, иль лужа, - Мне здесь сновиденье явилось, и счеты Сведу с ним сейчас же и тут. Он тучами был, как делами, завален. В ненастья натянутый парус Чертежной щетиною ста готовален Bрезалася царская ярость. В дверях, над Невой, на часах, гайдуками, Века пожирая, стояли Шпалеры бессонниц в горячечном гаме Рубанков, снастей и пищалей. И знали: не будет приема. Ни мамок, Ни дядек, ни бар, ни холопей. Пока у него на чертежный подрамок Надеты таежные топи. Небо над буем, залитым Мутью, мешает с толченым графитом Узких свистков паровые клубы. Пасмурный день растерял катера. Снасти крепки, как раскуренный кнастер. Дегтем и доками пахнет ненастье И огурцами - баркасов кора. С мартовской тучи летят паруса Наоткось, мокрыми хлопьями в слякоть, Тают в каналах балтийского шлака, Тлеют по черным следам колеса. Пристани бьют в ледяные ладоши. Гулко булыжник обрушивши, лошадь Глухо вьезжает на мокрый песок. Каналы на прибыли, Нева прибывает. Он северным грифилем Наносит трамваи. Попробуйте, лягте-ка Под тучею серой, Здесь скачут на практике Поверх барьеров. И видят окраинцы: За Нарвской, на Охте, Туман продирается, Отодранный ногтем. Петр машет им шляпою, И плещет, как прапор, Пурги расцарапанный, Надорванный рапорт. Сограждане, кто это, И кем на терзанье Распущены по ветру Полотнища зданий? Как план, как ландкарту На плотном папирусе, Он город над мартом Раскинул и выбросил. Кто бы ты ни был, Город - вымысел твой. Улицы рвутся, как мысли, к гавани Черной рекой манифестов. Нет, и в могиле глухой и в саване Ты не нашел себе места. Воли наводненья не сдержишь сваями. Речь их, как кисти слепых повитух. Это ведь бредишь ты, невменяемый, Быстро бормочешь вслух. Жизнь торопливо бредет Здесь к цели незримой. Я узнаю тебя с прежней тоской, Город больной, Неласковый город любимый! Ты меня мучишь, как сон, Вопросом несмелым. Ночь, но мерцает зарей небосклон. Ты весь побежден Сумраком белым. В прошлом виденья прожиты, отжиты Драм бредовых, кошмарных нелепостей; Душная мгла Крыла злодейства. В веке новом - тот же ты, тот же ты! Те же твердыни призрачной крепости, Та же игла Адмиралтейства! Как же вгнездились в черепе каменном, В ужасе дней, ниспосланных Промыслом, Прячась во прах, Лютые змеи? Вспомни свой символ: Всадника Медного! Тщетно Нева зажата гранитами. Тщетно углы Прямы и строги: Мчись к полосе луча заповедного, Злого дракона сбросив копытами В пропасти мглы С вольной дороги! Протухшая, кислая, скучная, острая вонь. Автомобиль и патронный обоз. В небе пары, разлагаясь, сереют. В конце переулка желтый огонь. Бросил в глаза проклятую брань И скрылся, качаясь, - нелепый, ничтожный и рваный. Сверху сочится какая-то дрянь. Из дверей извзчичьих чадных трактиров Вырывается мутным снопом Желтый пар, пропитанный шерстью и щами. Слышишь крики распаренных сиплых сатиров? Плетется чиновник с попом. Щебечет грудастая дама с хлыщами, Орут ломовые на темных слоновых коней, Хлещет кнут и скучное острое русское слово! На крутом повороте забили подковы По лбам обнаженных камней - И опять тишина. Пестроглазый трамвай вдалеке промелькнул. И все же я вправе сказать вполне, Что я - ленинградец по дымным сраженьям, По первым окопным стихотвореньям, По холоду, голоду, по лишеньям, Короче: по юности, по войне! В Синявинских топях, в боях подо Мгою, Где снег был то в пепле, то в бурой крови, Мы с городом жили одной судьбою, Словно как родственники. Было нам всяко: и горько, и сложно. Мы знали: можно, на кочках скользя, Сгинуть в болоте, замерзнуть можно, Свалиться под пулей, отчаяться можно, Можно и то, и другое можно, И лишь Ленинграда отдать нельзя! И я его спас, навсегда, навечно: Невка, Васильевский, Зимний дворец. Впрочем, не я, не один, конечно, - Его заслонил миллион сердец! И если бы чудом вдруг разделить На всех бойцов и на всех командиров Дома и проулки, то, может быть, Выйдет, что я сумел защитить Дом. Пусть не дом, пусть одну квартиру. Товарищ мой, друг ленинградский мой, Как знать, но, быть может, твоя квартира Как раз вот и есть та, спасенная мной От смерти для самого мирного мира! А значит, я и зимой, и летом В проулке твоем, что шумит листвой, На улице каждой, в городе этом Не гость, не турист, а навеки. И, всякий раз сюда приезжая, Шагнув в толкотню, в городскую зарю, Я, сердца взволнованный стук унимая, С горячей нежностью говорю: - Здравствуй, по-вешнему строг и молод, Крылья раскинувший над Невой, Город-красавец, город-герой, Неповторимый город! Здравствуйте, врезанные в рассвет Проспекты, дворцы и мосты висячие, Здравствуй, память далеких лет, Здравствуй, юность моя горячая! Здравствуйте, в парках ночных соловьи И все, с чем так радостно мне встречаться. Здравствуйте, дорогие мои, На всю мою жизнь дорогие мои, Милые ленинградцы! Он сонным грезам предавался, но под гранитною пятой до срока тайного скрывался мир целый,- мстительно-живой. Дышал он смертною отравой, весь беззаконных полон сил. А этот город величавый главу так гордо возносил. И оснеженный, в дымке синей однажды спал он,- недвижим, как что-то в сумрачной трясине внезапно вздрогнуло под. И все кругом затрепетало, и стоглагольный грянул зов: раскрывшись, бездна отдавала зaвopoженныx мертвецов. И пошатнулся всадник медный, и помрачился свод небес, и раздавался крик победный: "Да здравствует болотный бес". Бледно-зеленые ветрила дворцовый распускает сад. Орлы мерцают вдоль опушки. Нева, лениво шелестя, как Лета льется. След локтя оставил на граните Пушкин. Леила, полно, перестань, не плачь, весна моя былая. На вывеске плавучей - глянь - какая рыба голубая. В петровом бледном небе - штиль, флотилия туманов вольных, и на торцах восьмиугольных все та же золотая пыль. Я не знаю, где вы и где мы, Только знаю, что крепко мы слиты. Сочинил ли нас царский указ? Потопить ли нас шведы забыли? Вместо сказки в прошедшем у нас Только камни да страшные. Только камни нам дал чародей, Да Неву буро-желтого цвета, Да пустыни немых площадей, Где казнили людей до рассвета. А что было у нас на земле, Чем вознесся орел наш двуглавый, В темных лаврах гигант на скале, - Завтра станет ребячьей забавой. Уж на что был он грозен и смел, Да скакун его бешеный выдал, Царь змеи раздавить не сумел, И прижатая стала наш идол. Ни кремлей, ни чудес, ни святынь, Ни миражей, ни слез, ни улыбки. Только камни из мерзлых пустынь Да сознанье проклятой ошибки. Даже в мае, когда разлиты Белой ночи над волнами тени, Там не чары весенней мечты, Там отрава бесплодных хотений. Ладья воздушная и мачта-недотрога, Служа линейкою преемникам Петра, Он учит: красота - не прихоть полубога, А хищный глазомер простого столяра. Нам четырёх стихий приязненно господство, Но создал пятую свободный человек. Не отрицает ли пространства превосходство Сей целомудренно построенный ковчег? Сердито лепятся капризные медузы, Как плуги брошены, ржавеют якоря; И вот разорваны трёх измерений узы, И открываются всемирные моря. Сладко цокают в полночь копыта По торцовой сухой мостовой. Там, в Путилове, в Колпине, грохот. Там «ура» перекатами в ротах, Как два века назад за Петра. В центре города треском петарды Рассыпаются тени карет. Августейшие кавалергарды Позабыли свой давешний бред. Стынут в римской броне истуканы, Слышат радужный клекот орла. Как последней попойки стаканы, Эрмитажа звенят зеркала. Заревым ли горнистом разбужен, Обойден ли матросским штыком, Павел Первый на призрачный ужин Входит с высунутым языком. И, сливаясь с сиреной кронштадтской, Льется бронзовый голос Петра — Там, где с трубками в буре кабацкой Чужестранные спят шкипера. Былая жизнь моя — предгорье сих ступеней. Как улица стара, где жили повара. Развязно юн пред ней пригожий дом столетний. Светает, а луна трудов не прервала. Как велика луна вблизи окна. Мы сами затеяли жильё вблизи небесных недр. Попробуем продлить привал судьбы в мансарде: ведь выше — только глушь, где нас с тобою. Плеск вечности в ночи подтачивает стены и зарится на миг, где рядом ты и. И коль взглянуть острее, возможно различить границу бытия. Вселенная в окне — букварь для грамотея, читаю по складам и не хочу прочесть. Объятую зарей, дымами и метелью, как я люблю Москву, покуда время. И давешняя мысль — не больше безрассудства. Светает на глазах, всё шире, всё быстрей. Но, позабыв проснуться, простёр Тверской бульвар цепочку фонарей. Скорбящею душой Я прозираю в нем иное - Его страдание под ледяной корой, Его страдание больное. Пусть почву шаткую он заковал в гранит И защитил ее от моря, И пусть сурово он в самом себе таит Волненье радости и горя, И пусть его река к стопам его несет И роскоши, и неги дани,- На них отпечатлен тяжелый след забот, Людского пота и страданий. И пусть горят светло огни его палат, Пусть слышны в них веселья звуки,- Обман, один обман! Они не заглушат Безумно страшных стонов муки! Страдание одно привык я подмечать, В окне ль с богатою гардиной, Иль в темном уголку,- везде его печать! Страданье - уровень единый! И в те часы, когда на город гордый мой Ложится ночь без тьмы и тени, Когда прозрачно все, мелькает предо мной Рой отвратительных видений. Пусть ночь ясна, как день, пусть тихо все вокруг, Пусть все прозрачно и спокойно,- В покое том затих на время злой недуг, И то - прозрачность язвы гнойной. И если ты - гранит, учись у глаз горячих: Они сухи, сухи, когда и камни плачут. Он сердцем помнил: береги Вот эти мирные границы, - Не раз, как волны, шли враги, Чтоб о гранит его разбиться. Исчезнуть пенным вихрем брызг, Бесследно кануть в бездне черной А он стоял, большой, как жизнь, Ни с кем не схожий, неповторный! И под фашистских пушек вой Таким, каким его мы знаем, Он принял бой, как часовой, Чей пост вовеки несменяем!


Другие статьи на тему:



 
Copyright © 2006-2016
milena.myjino.ru